Страница /object/news/58/

РОДИННЫЕ ОБЫЧАИ И ОБРЯДЫ НАСЕЛЕНИЯ СТАНИЦ ТЕМРЮКСКОГО РАЙОНА КРАСНОДАРСКОГО КРАЯ



  1. Наименование объекта:

Родинные обычаи и обряды населения станиц Горячеключевского района Краснодарского края.

  1. Краткое название объекта:

Родинные обычаи и обряды населения станиц Горячеключевского района.

  1. Краткое описание:

Родинный комплекс обрядов является одним из наиболее важных в традиционной культуре, и характеризируется наличием значительного количества запретов, норм, примет, представлений и обрядов, связанных с женщиной и новорожденным, выполнение которых, по мнению носителей традиционной культуры, влияло на появление нового здорового члена общества. В традиционной культуре восточнославянского населения станиц Горячего Ключа данный комплекс имел довольно хорошую сохранность, что обусловлено несколькими важными причинами. Во-первых, высокая значимость для носителей традиционной культуры данного комплекса обрядов и обычаев, соблюдение которых, по народным представлениям, ведет к появлению нового здорового члена семьи и общества Во-вторых, сравнительно продолжительное, относительно крупных станиц степной зоны Кубани, широкое бытование института повивальных бабок.

  1. Фотография для обложки объекта
  2. ОНКН Категория:
  3. I. Мифологические представления и верования, этнографические комплексы.
  4. Обряды и обрядовые комплексы.

                          2.2. Обряды жизненного цикла.

2.2.1. Родинный

  1. Этническая принадлежность:

Восточнославянское  население Кубани

  1. Конфессиональная принадлежность

Православие

  1. Язык :

Русский, наречие – южнорусское

  1. Регион:

Краснодарский край, Горячеключевского район, станицы Саратовская, Бакинская, Имеретинская, Мартанская, Черноморская, с.Фанагорийское

  1. Ключевые слова:

Краснодарский край, кубанские казаки, родинные обряды, запреты.

  1. Полное описание:

Обряды и обычаи предродового периода. Полевые материалы позволяют говорить, что отличительной чертой станичного общества начала и вплоть до середины ХХ века была высокая рождаемость в семьях. Наличие в семье большого количества детей являлось важным элементом традиционной системы ценностей и гарантировало нормальное функционирования всего социума и обеспечение его будущего. Респонденты, противопоставляя этот факт современной демографической ситуации, объясняют это и отсутствием абортов: «Раньше так було, абортив ны робылы. Ны дэ ны чого. И дитэй водылы. Я ж кажу, у матэри моей четырнадцать душ, цэ ж ны то шо щас» (Фан366); «У соседей наших было восемь душ у одних, а в другой соседке семь душ. Да детей помногу было, вотага. Тогда ж аборты не делали, всех рожали» (Март319); «Есть большие семьи. Есть человек семь. У нас, например, було десять душ. Один умер ребёночек маленький, а девять душ все выросли большие» (Март314).

В 1930-1940 гг. ситуация в отношении абортов меняется. Несмотря на запрет со стороны государства на проведение абортов и даже уголовное наказание, они были не редкостью. Это было связано с тяжелейшей экономической ситуацией, значительной утратой мужского населения во время Великой Отечественной войны, репрессивными государственными акциями. Понимая всю тяжесть преступления, и в первую очередь не уголовного, а духовного – греха убийства души, женщины были вынуждены совершать аборты, ссылаясь на невозможность прокормить и воспитать ребенка: «Я тоже аборты делала. Тоже. Если б я всех рожала, куда б мне деваться было. После войны аборты запрещенные были. А если делали аборты – все наживую, все терпеть надо. Чем больше беременность, тем дольше аборт делается. И воно там прячется, оно тоже убегает, воно там прячется, тоже жить хочет. Но уже настроился, уже делаешь. Я за каждым ребенком плакала. Хотя обет давала Господу Богу, шо если я и остануся так, что встречусь с парнем, полюблю, а не получится, останусь беременная – буду рожать. А если с мужем жить, так тем более, не буду аборты делать. А пришлось. Это у меня грех большой. [Обет] сама себе давала. И вот этот обет, который я давала перед Богом и самой собой, я не выполнила. И вот часто я и болею.» (Cуздальская)[1]. Прерывание беременности проводили женщины старшего возраста (бабушка, свекровь), используя корень петрушки, фикуса. Для этих же целей пили растворы марганца, хины. Единично встречается  укладывание на живот женщины тяжестей (камней). Естественно, что с учетом низкого уровня медицинских знаний, подобные методы приводили к частой смерти самих женщин: «Аборты делали и умирали очень многие. Потом же у них заражение делалось. Как-то фикусом там делали. Это уже даже в моё время, аборты же запрещалось, не делали, а есть же очень много делали абортов. Время было трудное, шо детей много. Вот, например, у моей матери семь душ детей и все девчата, ни одного пацана» (Бак3921).

Наряду с высокой рождаемостью, отмечается и высокая детская смертность (особенно раннего возраста), что объяснялось отсутствием медицинского обслуживания у населения и частыми эпидемиями (тиф, малярия, краснуха, желтуха): «Ну, двое умерло, нас трое осталося, а те малыми поумирали двое» (Март319); «Их було трое, оны помэрлы. Поумыралы люды. Раньше лечить ны личилы, то тиф, то воспы. Люды богато поумыралы» (Черн1); «Инф.: - Больше всего умирали шести лет. Иссл.: - Почему? Инф.: - А кто зна почему. Заболеет, простынет. Они сейчас бежат купаться, а вода холодная. После дождя вода холодная, а бежат купаться. А как скупался, уже он и простыл. А как простыл, если сумеют вылечить – вылечут, а не сумеют, значит, он пошёл на дирку, умёр» (Март314). В ст. Мартанской зафиксировано архаическое представление о предотвращении смерти детей в семье – погребение умершего младенца под порогом: «У моей сестры тоже так было. Самой старшей вышла она замуж. И тут тебе найдётся и умерло! А они такие радые,  ждуть. А нашлося – через месяц умерло. А они плачуть, горюють… Вот и что ж делали. Что тольки не делали! И его закапывають под порог.  Умершего ребёночка […].  Да. Такой разговор был. Тада, мол, не будут умирать. Забеременела, вот рожать. Родила – через неделю, через две и умерло. Вот и не знаю, что тольки не делали» (Март315). Повсеместно в  станицах считалось, что хоронить некрещеного младенца на кладбище запрещено. Их захоранивали на подворье в саду. В случае смерти младенца, мать должна была соблюдать запрет – не есть яблоки до Спаса: «А потому, что дети маленькие умирают. Они бувают в раю. А када я ем это яблоко, ей тада не попадает яблоко ребёнку» (Март324).

Отсутствие детей в семье было крайней редкостью и рассматривалось как Божье наказание: «Ой, так кажем, шо: «От Бог наказав, шо у  мэнэ дитэй ныма».  А на самом деле, правда это, ныправда, от так и Бога просышь» (Фан366). Это могло привести к разводу, но чаще всего такие семьи брали приемных детей - сирот: «И раньше от так же дитэй бралы, сирот. Бралы и раньше. Родители поумырают, а други возьмут. А у нас мама замырала. Вона цилу нэдилю мертва була. А потом отошла. А потом у колхоз позвонылы из больницы, а вона в больнице була: «Призежайте, забырайте Бескровню, вона умэрла». А мы з братом мали осталыся. Ну, шо, нас вже соседи розибралы!» (Сар3982).

Как антинорма воспринималось рождение ребенка девушкой до брака. Негативное отношение распространялось не только на девушку, но и на ребенка, что выражалось в терминологии: «байстрюк», «безбатченко», «выблядок».

Предпочтение пола будущего ребенка основывалось на традиционных представлениях о мальчике/мужчине, как о защитнике, продолжателе рода, кормильце: «Раньше говорили, мальчик – это кормилиц. А девочка – это пустодонка» (Март314). С другой стороны, рождение мальчика-казака в будущем влекло за собой большие материальные расходы, связанные с подготовкой на службу. Это отразилось в пословице: «Дивчат хоть сундук напхать, не коней покупать» (Март4223). Играли роль и индивидуальные предпочтения, семейные обстоятельства, например: «Батько ж сказав: «Хоть бы одну дочку мэни, хоть бы одну! Ну шо ци козакы, козакы, козакы родяця!». А мама ж украинка, та кажэ: «И козакы нужни! Надо защищать Родину свою» (Сар3982). В связи с этим интересны и представления о том, что выполнение ряда действий может привести к рождению мальчика, например, подкладывание на ночь под голову женщине мужской шапки (Сар3982).  

Несколько слов необходимо сказать о народных представлениях, связанных с душой ребенка. Довольно устойчивым сроком божественного наделения плода душой является 4,5 месяца, то есть на середине беременности: «Говорили 4,5 месяца – тогда душа вселяется в ребенка, это уже считается уже живой ребенок, нельзя ни в коем случае аборты делать. Живая душа в нем. До этого еще не живой ребенок, он как бы растет, а души у него еще нету» (Бак3921); «Инф.: - Господь Бог душу вставляе, як родыця. Иссл.: - Когда народыця? Инф.: - Почиму? Як внутри ще вин, до половины. Читыри с половыной месяца - воно вже там живэ, душа е.» (Сар3982).

Наиболее устойчивыми лексемами, которые обозначали беременную женщину, являлись - «в положении», «тяжелая». Лексема «забеременела» - «зайшлася», или заменялась следующим образом:  «А пото?мачки я захватила трэтю и плачу, и плачу. Она [свекровь – В. В.] кажэ: «Чиво рывём?». Кажу: «Опять щастя захватыла». Она кажэ: «Дествительно это щасте твоё, это сынок будэ» (Сузд3970).

В связи с беременностью вступали новые поведенческие нормы для женщины. При этом практически все респонденты отмечали факт сокрытия ранних этапов беременности от всех. Об этом женщина могла сказать лишь мужу: «Я тольки мужу говорила, что я вот не моюсь [т.е., отсутствуют менструации – В. В.], шо то, а он: «Да ты забеременила». А так я никому не говорила. С мужем жить, а чо ж я пойду соседям рассказывать что. Мужу тольки говорила, а свекрухи не говорила» (Март319). Для сокрытия использовалась одежда: «А у мэнэ, если прымерно я беремена, то я носыла удлинены кохты и застибалы, ховалы той, я стиснялась. И ны скажу, пока воны сами бачут» (Имер350). Еще большее сокрытие наблюдается при беременности вне брака: «А есть што и утягивались. Вот, например, муж у армии був, а она гуляла, и утягивали жену, шоб не видно было, што ана беременая» (Черн362).  Сокрытие беременности объясняется двумя причинами: ценностной (чувство стыда/совестливости)  и мифологической (боязнь сглаза ребенка и женщины): «Воно ны то шо от позору, шоб дытё у тэбэ нормальное родылось» (Имер4250); «От такой гадости, як сичас, ны було. Халатик на тоби, шоб його ны выдно було. Потому шо, кажуть, люды есть глазливи, можуть сглазыть. И воно болие и вона ны знае от чого.  А раньше халат такый здоровый, красивый пошиешь» (Черн1). В качестве защиты беременной от сглаза использовали булавку: «Булавку уныз головкой прыкалувалы […], хоть пид спод» (Черн1); «Булавочку приколи, шоб меньше кто видал, де она есть» (Март323); «ныпочату» - т.е. новую булавку прикалывали к изнанке одежды на спине (Имер4250).

 Естественно, что вслед за мужем о беременности узнавала свекровь. При этом чаще всего по косвенным признакам – выбор определенной пищи (кислое, соленое), токсикоз: «Бывает, она если забереминиет, она мало чо кушае, разбираеца, бывает, сама свекровь замечает уже, что она беременная. Говорит: «А я уже знаю»» (Март320); «Иссл.: - Почему не говорили свекрови? Инф.: - Совесть. Это я щитала, шо это совесть. Вот помню за Николая, самым первым, як раз я забиременела, Паска. И Паску раньше справлялы, пыклы. Ну, вот, мать лыжыть на печки, а я, затошныло, я быстренько и пошла. А як-то квартира була и сюда два окошка, и сюда, цэ двери сюда. Я кругом, и тут давай, тошнота. Ана на пичке лижала. А вона ны знала ще. Уходю я. «Варя!» «А?» «А шо з тобою?» «Ничево, ма». «Ниправда! А рвала че ты?». Я ей кажу: «Да шось ныважно». Вона вже, ага. Тэпэрь если муж пойидэ, вин в Совете на лошадях работал, вона ны бросэ мэнэ саму. Ны то у кухоньке там ляже, ны то на пичку полизэ. Асобено як у зимне врэмя. А то вона спала у школе з дедом, сторожа ж. Мэнэ ны бросэ саму. Не. И цэ ж вона, пока заснэ, о цэ ж вона чула, када я рвала. Вы понимаитэ, помнэ всэ, ага: «Цэ Мясоид читыри нэдилы, цэ там Хфилиповкы, сколько», -  сама соби. «Шо вы щитаитэ мама?» «Та, када малый будэ» (Имер350).

В дородовой период значительную роль играла система запретов, которая регламентировала жизнь беременной. Данные запреты были направлены на обеспечение благополучных родов и рождение здорового ребенка. За соблюдением запретов следили старшие женщины – бабушка, свекровь, мать. Зачастую смысл запретов не объяснялся или передавался в табуированном виде, с обобщенными негативными последствиями нарушения – «нельзя делать, будет плохо ребенку».

Наиболее представленные в полевых материалах запреты распространялись на выполнение различных трудовых процессов во время больших календарных праздников: Пасха, Благовещенье, Рождество, Троица. И хотя эти запреты распространялись на всех, в случае с беременными они были наиболее актуализированы. Беременной запрещалось шить, резать, вязать, колоть. В случае нарушения ребенку грозили физические увечья. Например: «У меня дочка шила на Пасху и сшила пальцы у ребёнка, два пальца сросших и так и остались на ноге. Нельзя шить на большие праздники» (Март320); «Вот родыця дите-калека, это бувае от родителей. От кажуть — нызя у положении, нызя ны былыть, ны мазать, ны шить. Зашиешь и ум, все чисто. А тэпэрь же ны слухають» (Имер4250). Другими запрещенными работами являлись – стирка, побелка, мазка.

Запрет на работу с колющими предметами в большие праздники распространялся и на мужа: «На Благовищенье батя варыв соль. Надо ж вываривать, беспрерывно дрова ложить, ложить. Дрова кончились, рубани. А мама беременая була. Ну, и вин на Благовещенье бэрэ, а там на хутори лес рядом, бэрэ рубае. Мама вышла: «Андрей, шо ж ты делаешь, видишь я яка, беремена, у положении, нызя цёго робыть. Нызя. Ось брось! Ны надо рубать […]». А надо, шоб у котли биз конца кипела. А вин: «А! Иды от туда у хату и ны дывысь шо я делаю!». Родылась девочка биз черепа. И от так, тут жилы, товсти лыжать у голови. Пожила читыри дня и умэрла. От так роблят на Благовищенье» (Сар3982).

К другим распространенным запретам для беременных можно отнести переступание через веник (Март323) – «коросты разные нападают»; стоять на пороге (Март314); есть на ходу, грызть семечки: «Шоб ишла она и жевала шо-нибудь или семечки лускала. Вот села и ешь што там, а если встала, штоб ишла куды и жувала, незя. Родица ребёнок, ты его будешь кормить, а он всё буде ротом зевать, как вроде он голодный, всё будет плакать» (Март323); смотреть на пожар (Мартанская, Саратовская): «На пожар беременой нызя ходыть, потому шо обизательно, вот она спугаеця и схватыця дэ-нэбудь. У нас одна беремена побигла на пужарь, и схватылась от так за лицо, и так у мальчика оцэ всэ красно» (Сар3982); «Если ты беременный, вот пришёл пожар, значит не бирись ни за што: ни за руку, ни за лицо, берись за землю, тада ничо ни будет» (Март320).; воровать плоды с чужих деревьев: «Это точно, нызя нычого рвать! Попросы. А еси идэшь, корову гоню у стадо, и от тут женщина жила, а в ей слывы били булы. А мне так схотилося слыв: «Цэ Марковну гукать, я вырву так!».  Вырвала, а знала, и схватылася  тут за живот, и в дочки от така слива би?ла» (Черн1). Широко бытовал запрет бить ногой кошку или собаку: «Тада будэ по спине шерсть у рыбеночка. От я тоби прымер, от у нашево Юрки по позвоношныку той, Надька все врэмя то собаку, то кота [пинала – В. В.], и тэпэр у його волосья от тут по позвоношныку. То нада золы у мешочок, и под траву положить [при купании – В. В.], а кажуть можэ вылэзэ» (Сар3982), - вариантами лечения последствий нарушения данного запрета было выкатывание мякишем хлеба (Имер349) или вареным яйцом (Черн1); ходить в дом где лежит покойник или на кладбище: «На похороны ходыть можно, на кладбище – нызя. Гаварят, што умрет ребенок» (Черн362),  при этом в случае если беременная все-таки пошла, то ей разрывали верхнюю часть юбки (Фан366-2); готовить заранее вещи для новорожденного: «Обычно говорили зараньше нельзя, помрет ребенок. И мать мене говорила, не покупай ничего не распашенки, ни пеленки, потом купите, не надо раньше покупать» (Бак3921).  Также запрещалось отказывать в какой-либо просьбе беременной: «Нызя, хоть у тэбэ там будэ мало, но отдай беременной [А если откажешь?] Грих соби возьмэшь на душу. Та Боже сохрани!» (Сар3982).

Для защиты беременной от сглаза и возможного выкидыша могли втыкать нож в глухую часть входной двери (Бак3914).

Существовал целый ряд примет, которые были направлены на определение пола будущего ребенка. К ним можно отнести сны: «Сон бывае, кота я поймала или рыбину. Рыба - это девочка, кот - это мальчик будет» (Март323); «Мне снилася, я купила платок себе. И кажу: «Будэ девочка». А есть от так, бувае. Сница поросятка. Я ловыла кабанчика и свынку, это значит девочку и мальчика родыла» (Черн362). Определяли пол ребенка по форме живота: «острый» – мальчик, «круглый», «большой», «пад грудь» - девочка (Черн1, Март323). Пол определяли по первой активности плода: «Еси в левой стороне тэбэ в первый рас ударыть, значит девочка будэ. Еси в правой стороне – мальчик будэ» (Сар3982). Активность плода также предвещало рождение мальчика: «Такой есть дюже бунтует в животе, это будет разбойник, мущына будет. Есть бабки угадуют» (Март320). Определяли пол ребенка и по лицу женщины: «Есть, як ось таки капли черни, ны выснушкы, як чернота по-пид носом. От воны и признают – мальчик. А если чистенька ходэ – это девочка. А то як пигмэнтни пятна. Но воно, як родышь, зразу всэ, ныма» (Черн1). Присматривались и к вкусовым предпочтениям женщины в пище: острое, кислое – к рождению мальчика (Март323).

В целом же беременная женщина продолжала выполнять все работы по дому без значительных изменений. Лишь уже на последних сроках беременности ее старались оградить от поднятий тяжести. Считалось, что физическая активность для беременной даже необходима: «Надо ей двигаца, а если так, то трудно ей рожать» (Март323). Именно поэтому многие рассказы респондентов о начале родов связаны с выполнением неких работ: мазка печки, прополка огорода, и т.п.

Роды и родовспоможение. Как уже отмечалось выше, институт повивальных бабок в станицах Горячего Ключа существовал довольно долго, примерно до 1950-х гг. В каждой станице таких «бабок» было несколько. В полевых материалах есть упоминание о том, что знания повитухи передавались от матери к дочери. Высокий статус повитухи подтверждается и тем, что в ранний советский период, 1930-е гг., повитухи даже освобождались от работ: «Ей тоже освобождалы от работи, обхождение той бабке» (Имер350). В терминологическом отношении к повитухам использовались лексемы  «бабка», «бабушка», «повивальна бабка», «баба повытуха», «повитуха». Ее действия в глагольной форме – «прынимать», «ловыть», «найты», «освобонять»/ «освобождать». При этом необходимо отметить, что принять роды могли не только они, но и просто женщины старшего возраста, чаще всего кто-то из родных - бабушка, свекровь, мать женщины. Иногда с повитухой договаривались заранее. И, тем не менее, были случаи, когда роды заставали женщину во время работы вдали от дома: «И раньше вот работает в поле, это еще мать рассказывала,  в поле работает, под копной родила. Тут же перемотала там в тряпки ребенка и опять же продолжает работать» (Бак3921).

При первых признаках начало родов – «схваткы хвата», «край мэни пришёл» «доходылась рожать» - звали повитуху. И чаще всего за повитухой шел отец ребенка.

По народным представлениям, бабка повитуха, придя в дом роженицы, могла узнать будущее ребенка, его судьбу, продолжительность жизни и причину его смерти, заглянув в окно перед входом: «Цэ баба-повывуха як идэ, и ото тико дойдэ и в викно глянэ, и обязательно побаче шо, яка судьба прэдстоить тому новорожденому» (Бак3898); «Вот говорили раньше, призовут бабушку эту, и когда она идет к роженице, ну это мать моя говорила, она идет и прежде чем зайти в дом, она заглянет в окно, и она уже видит какой смертью ребенок умрет. Да, ну вот почему то значит в окне что то показывается. Вот она посмотрела, заходит и говорит, примет роды, а потом иногда кому скажет, что этот долго проживет, а другому скажет: «А, этот ребенок долго не проживет» (Бак3921). Вариант определения судьбы - подслушивание под окном: «Доходилась она рожать. Побегли бабку позвали, она идёть, роженица в комнате, она под окном стоить слушаить. И бабка эта узнает сколько он лет проживёт и как он будет жить этот ребёнок. Перед родами позвали. Она слушает, а потом заходит». (Март323) Повитуха могла не только узнавать судьбу ребенка, но и программировать ее: «Бывает бабка знает… Она принимает ребенка, и она принимает ребенка и она заговаривает, если мальчик – шоб он не пил, не курил, не воровал – были такие бабки. Когда принимает, она читает молитву над ним. Господа Бога просит, Матерь Божию простит, ангела хранителя,  шоб она как бы нарекает» (Сузд3957). После того, как бабушка заходила в дом – «перекрестилася и приступает к своему делу» (Бак3921).

Сами роды проходили в жилой части дома. Лишь в ряде случаев упоминается сарай. В самом помещении могла присутствовать только повитуха. Мужа «выгоняли» из хаты, а детей оправляли гулять на двор или спать на печь (Сузд3970). Сами роды проходили на кровати: «Мэни  туды положат. А раньше ж, ныяких, куфайку, стару куфайку падстелют, рубашки дэ яки там драны, вже пидстилалы» (Черн1); или на полу – «на земле» (Бак3914).

Для облегчения родов с женщины снимались все украшения (серьги, кольца) и распускались волосы. Для этой же цели открывались двери, сундуки, печные трубы: «И сундук видкрывалы, и двэри одкрывалы, шоб быстрей рожала» (Сар3982); «И трубы открывалы, и двэри открывалы» (Черн1); «И печку открывали и, эта, косу пхали в рот […]. Де какие сирёжки или намисты, де булавка, всё снимают, шоб легше тебе было, ага.» (Март323). Но если при легких, несложных родах, муж не присутствовал, то при тяжелых муж становился важным действующим лицом в родовспоможении. В материалах описывается три варианта родовспоможения с участием мужа. В первом, жена сидит на коленях мужа спиной к нему, а он, обхватив ее руками, надавливает на живот. Данный вариант близок к родам без присутствия мужа: «если плохо идет ребенок, полотенцем [повитуха – В. В.] давят выше живота» (Бак3914). Во втором положении, жена садилась к мужу на руки, опираясь ногами на его колени. И наиболее распространенный – жена обхватывала руками шею мужа и повисала на нем. Естественно, что во всех случаях повитуха так или иначе помогала роженице разрешиться от бремени, в том числе и направляя плод руками. Также в материалах упоминаются роды «на полотенцах», но без подробного описания (Бак3914) . Необходимо отметить, что роды могли длиться очень продолжительное время, но повитуха оставалась все время с роженицей.

Родившийся младенец в первые минуты должен был сделать первый вдох, и в случае если младенец не дышал, повитуха била его по попке: «Па жопе, радылося, а воно слизью той захлибаеця, а тада па жопке ему на, на. И тада воно як заорэ» (Черн1). Такую ситуацию могли использовть и как вариант имянаречения: «Били его по заднице, называли и Саша, и Миша, и Алёша» (Март323). Во время какого имени новорожденный начинал дышать – тем именем его называли.

Ответственным моментом являлось перерезание и завязывание пуповины. При этом примечали: если ребенок родился обмотанный пуповиной, то «это вже всю жисть будэ путаца» (Сар3982). Перерезала ее повитуха обычным кухонным ножом. Для завязывания использовали суровую или льняную нить. При завязывании повитуха трижды сплевывала: «Одриже, завяжэ, пэрэхрыстэ – тьфу, тьфу, тьфу. Всё, поличила!» (Черн1).  Отсохшую пуповину обычно не выбрасывали, а хранили в сундуке до 5-6 лет.

Помимо пуповины, внимательно относились и к плаценте - «последу», «месту» / «мисту». Если ребенок родился в последе –  «в рубашке», то он считался счастливым (Март319). Сам послед обычно бабка-повитуха закапывала в «глухой угол», где никто не ходит (Мартанская, Саратовская, Суздальская). При этом считалось, что послед ни в коем случае не должна найти собака: «плохо тогда на здоровье женщины отразится» (Бак3914). В ст. Черноморской зафиксирован архаичный факт, когда «место» первого родившегося в семье ребенка закапывают под кроватью родителей: «Раньше, еси пэрвое дите родылося, цэ ще бабушка, и моя свикруха. Ось родывся у нас сынок, раньше ж зэмли булы [земляные полы – В. В.]. Значит так, мисто вышло, а уже акушерка була, мисто вышло, и то мисто бэруть, моя свикруха и кажэ: «Подождите, подождите, никуда ны носыте». Так те хто ны знав закапувалы. «Нет, копайте пид койкой, пид кроватью копайтэ ямку, закапуйтэ туда». От это точно помню. Мальчик, девочка все равно. Но пэрво мисто нада закопать пид кроватью. И ото кровать отсовуют, долбуть под кроватью дырку и закапуют туда. А Ваня, муж мий: «Ой мамо ну вы такэ прыдумалы!» - «Нычого ны прыдумала. Эта ни при вас оно было, и ны вы… Оот то шо я говорю, то и делайтэ!» (Черн1).

Помимо действий с пуповиной и последом, бабушка купала ребенка. Периоды, когда повитуха ежедневно купала ребенка, разнятся от трех дней до девяти или сорока. При купании в воду добавляли различные травы – «толвстушку», «собачкы» (череда). После купания бабушка «меряла»/ «миряла»/ «ломала»/ «направляла» ребенка: «Мирялы от так, навпэрэхрэст руки-ноги, от так мирялы. Ну, яка баба уже стара, вже понимала, так вона як возьмэ его и струсэ його, а закрычит – крычи» (Март315); «И от так, и так, а потом ручку-ножку так. И вныз головкой, за ногы стряхнут и положуть» (Фан366); «Бабка учила,  правое коленочко и левый локать, штоб доставало, его направляешь усё отако […]. Ничо, а бабка присмокивала. Бабка учила. А мы напарим его хорошо, у пилёнки уматаем и тада ваночка такая, и мы купаем, купаем. Видим, што распарэн, тада начинаем его обмывать. Обмоем, а там начинаешь направлять» (Март319-2); «И мирялы их. А мирялы, як спинка, як шо, отак бэрэшь, от ножечка, ножка-локтик, ручки и коленочка ножкы. И так, чмок, чмок, ще и прицмокнешь.  И тэ тры раза. Раз. И другый раз напэрэхрэст. И тоже прицмокнэшь» (Черн1). Воду после купания также выносили и выливали в глухой угол (Саратовская) или под молодое плодовое дерево: «Родючее, тико молодэ. Шоб молоденькэ, пусть воно родюче пэрвый год. Хоть молоденькэ ростэ яблунька, ростэ вышенька, пид ту вышеньку вылить» (Черн1). Во время купания ребенка бабушка обучала мать правилам купания, знакомила с основами гигиены и массажа. Впоследствии, до 6 недель, старались купать ежедневно. После купания мать «вылизовала» ребенка для предохранения его от сглаза: «Когда купаешь, нада злызувать, шоб мэньше глазылы. А злызувать начинаешь из лобика, своим языком, аж до пальчикив. И злызуешь тры раза. От это кажуть мэньше будут сглазувать його» (Черн1).

После купания ребенка заматывали в пеленки, которые были изготовлены из старой одежды: «А пиленки якие? Мужские есть старье, шмотья, штаны, платья, пырырвалы, поделалы пиленкы» (Март315); «Рубашка батькова, мамкина, моя, мужева. Шо старенькэ, то порвэшь, и заматувалы» (Черн1). Повсеместно практиковалось тугое пеленание, для чего использовался «повывач» / «сповывач» - лента шириной 5-6 см., сшитая из разноцветных лоскутов, поясов. «Повывач» не отдавался из семьи: «Та не, отдавать не надо. Кончила рожать, передают чи дочке, чи внучке» (Черн1). В качестве средств для обработки кожи младенца использовали крахмал (в качестве присыпки), сливочное масло. После пеленания ребенка клали на печь: «На лыжанку. Раньше лыжанкы булы. Еси вона ны горячая, ложуть на лыжанку. И воно лыжыть скико, дэвять дней з матерью у нас. Ага. А потом вже находымо мисто  люлечки» (Черн1).

До сорока дней роженица  рассматривалась как носительница ритуальной нечистоты. В связи с этим проводился ряд очистительных обрядов. В первую очередь, это купание, которое проводила бабка-повитуха сразу после родов, и затем ежедневно в течение трех или девяти дней. При необходимости во время купания повитуха лечила роженицу – вправляла сместившиеся органы: «Я помню маму свою, у пэрэрэзах купалы. Пэрэрэз здоровый, и ото воды, и от там купалы. Но так делалы, пэрэрэз, налывают воды, ще якой-то травы кыдають.  А ны знаю якой. И купают роженыцю. Цэ до дэвяти дней ей купают роженицу у том пэрэрэзи» (Черн1); «Три дня. Она [повитуха В. В.] бывае домой приходэ, присматрюе, купаить её [роженицу – В. В.]. Раньше было пэрэрэз такой, нальють воды, она сидае в пэрэрэз парица. Она её живот направляе на место» (Март319).

Ритуальная нечистота роженицы делала уязвимой и ее саму, в связи с чем регламентировался и ее первый выход: «Можно, даже кода родишь, первый раз выходишь с комнаты, обязательно надо положить хоть качергу, хоть чиплейку. Вот ты родишь, седня - завтра не выходишь. Выходишь первый раз, обязательно перешагнуть через качергу или чаплейку. Это говорят всякие болезни отстають» (Март323). В случае необходимости выхода в качестве оберега к одежде прикалывалось три булавки: на груди, поясе, и подоле (Бак3914).

Несколько слов необходимо сказать о имянаречении. Как уже отмечалось, один из вариантов - это «окликание» ребенка после родов. Наиболее распространенным вариантом являлся выбор имени по Святцам в церкви: «Раньше были такие святцы. Там были имена. И по святцам дают имена». (Март315). При этом в церковь за именем шла бабка-повитуха: «Если бабушка принимае у мене роды, нашёлся ребёнок, значит она на другой день идет до батюшки. Идёт в церковь, шукает батюшку, если он у церквы будет или дома. Такие у его святцы. Он смотрит святцы, какой нонче день. Батюшка говорэ: «Бабушка, нонче день Наталья» (Март320). Чаще всего имянаречение совпадало с крещением ребенка. Распространен  был запрет давать имя умершего родственника: «Ну, вылитая бабушка [дочка – А. З.], мне так жалко! Назову на её имя! Назвала на её имя, а она пожила месяцев шесть, и тоже умерла. И говорили: «Потому, что ты назвала этим именем!». Мол, нельзя. На такое имя называть, на мёртвое» (Март315).

Обряд «размывания рук» в станицах Горячего Ключа не сохранился в целостном виде, однако функционировал  ряд элементов и на лексическом уровне в качестве термина, обозначающего гуляние, посвященное рождению ребенка, или благодарение повитухи: «Цэ гульня.  Рукы розмыать, это вже гульня» (Черн1). Такое застолье устраивали на девятый день, после чего посещения повитухой роженицы прекращались. Нередко, «размывание рук» совмещалось с празднованием крещения ребенка. Во время застолья повитуху сажали под иконами: «Бабушка? На пэрвом мисти посадят! На пэрвом мисти бабушку, а потом гости, гости, гости […]. Хозяин сидит, и бабушка коло хозяина, батько той дытынкы». При благодарении повитухи, был обязательный набор подарков: «Куплялы – брусок мыла давалы бабушки. Если мальчик - полотенчик, если девочка – платок, хароший платок […]. Давалы, и булку хлеба давалы, благодарылы. Раньше ж, ну хто зна як сказать, ны було нычого. Сахарь був, такый грудковый. Е сахарь, грудку сахарю к чаю дадуть» (Черн1); «Если она ребёнка принимала,  покрестили, муж мой набирает ей на юбку и на кохточку материи и тогда за столом подорять этой старухи» (Март319); «А я ей плачу, бабушке, там пичальныки, мыла даю, полотенце» (Фан366). При этом при одаривании роженица целовала руки бабушке: «Я даю ей на рукы, цилую ей рукы, бабушки, и я ее отблагодариваю, даю ей полотенце, на кохту, на юпку,  и платок. Это обизательно. И брусочок мыла, она ж прынимала рода, руки то вымывала, и брусочок мыла» (Фан366).

В послеродовой период имелся большой комплекс норм и запретов, регламентирующих жизнь роженицы и новорожденного. В первую очередь запреты были направлены на физическое благополучие ребенка и оберегание матери от влияния негативных сил. Именно поэтому был распространен запрет на вынос ребенка и выход роженицы на улицу: «Хоть месяц нада шоб в хате був [ребенок – В. В.]. А роженице до шести недель нельзя, вобще нельзя выходыть» (Сар3982); «У нас ребеночка ны выносылы, до мисяца ны выносылы, ны показывалы людям, ныдэ ны носылы. Не положино. А сичас вылупыла, начипыла и пишла» (Черн1).

В первые дни запрещалось посещение матери и ребенка кем-либо (кроме повитухи и ближайших родственников). В случае случайного визита постороннего поступали следующим образом: «Як случайно зайшов, у його шо-ныбудь, чи платочок, чи булавка, у того возьмуть, у того шо зайшов. Шо-ныбудь, або платок з головы здеруть […]. Платок з головы […]. Еси мужик, шапку зымуть, або платок, [если] у його е» (Черн1). Повсеместным был запрет давать что-либо из дома, в котором родился ребенок (Саратовская, Черноморская).

 

Служебная информация

  1. Автор описания:

Воронин Василий Владимирович, старший научный сотрудник ГБНТУК КК «Кубанский казачий хор». Е-mail:  vninorov@yandex.ru. Тел: 8(861) 224-12-43

  1. Экспедиция:

Кубанская фольклорно-этнографическая экспедиция. ГБНТУК КК «Кубанский казачий хор», Научно-исследовательский центр традиционной культуры Кубани

  1. Год, собиратели:

1992 – Н.И.Бондарь, М.В.Семенцов, В.Ю.Креминская, М.В.Семенцов, Ф.Н.Куртаметова, И.Н.Раевская

2010 – Н.И. Бондарь; С.А.Жиганова; И.А.Кузнецова; В.В.Воронин,  Щербатюк Р.С.

2015 – В.В. Воронин

  1. Место фиксации:

Краснодарский край, Горячеключевской район, станицы Саратовская, Бакинская, Имеретинская, Мартанская, Черноморская, с.Фанагорийское

  1. Место хранения: Архив Научно-исследовательского центра традиционной культуры Кубани
  2. История выявления и фиксация объекта:

Записи проводились во время экспедиции:

1992г. (собиратели: Н.И.Бондарь, В.Ю.Креминская, М.В.Семенцов, Ф.Н.Куртаметова, И.Н.Раевская)

2010г. (собиратели: Н.И. Бондарь; С.А.Жиганова; И.А.Кузнецова; В.В.Воронин,  Щербатюк Р.С.)

2015г. (собиратели:  В.В.Воронин)

  1. Иллюстративные материалы:

 

[1] По этическим причинам, номер аудиокассеты и фамилия респондента не называется

На сайт